 |
|
Вторглись в казачий исконный быт врагами, жизнь дедову, обычную, вывернули наизнанку, как порожний карман. Был Петро по ту сторону фронта, в..
Ему в этом отношении явно повезло. Это еще объяснялось и тем, что до прошлого года, когда Бочерч стал партнером..
Во главе стола в председательском кресле восседает Джон Энтони, крупный, чистовыбритый румяный старик с густыми седыми волосами и густыми темными бровями...
Смотрите также:
Ганс Хейнц Эверс. Пражский студент
Вы читаете «Альрауне (История одного живого существа)», страница 1 (прочитано 0%)
Перевод с немецкого М. Кадиша
ПРЕЛЮДИЯ
Не станешь ведь ты отрицать, дорогая подруга моя, что есть существа -
не люди, не звери, а странные какие-то существа, что родились из несчастных,
сладострастных, причудливых мыслей?
Добро существует - ты знаешь это, дорогая подруга моя. Добро законов,
добро всяких правил и строгих норм, добро великого Господа, который создал
все эти нормы, эти правила и законы. И добро человека, который чтит их, идет
своим путем в смирении и терпении и верно следует велениям доброго Господа.
Другое же-князь, ненавидящий добро. Он разрушает законы и нормы. Он
создает - заметь это - вопреки природе
Он зол, он скверен. И зол человек, который поступает так же. Он дитя
Сатаны.
Скверно, очень скверно нарушать вечные законы и дерзкими руками срывать
их с железных рельсов бытия.
Злой может делать это - ему помогает Сатана, могущественный властелин.
Он может творить по своим собственным горделивым желаниям и воле. Может
делать вещи, которые разрушают правила, переворачивают природу вверх ногами.
Но пусть он остерегается: все только ложь и обман, что бы он ни творил. Он
поднимается, взрастает, но, в конце концов, падает в своем падении
высокомерного глупца, который его придумал.
Его превосходительство Якоб тен-Бринкен, доктор медицины, ординарный
профессор и действительный тайный советник, создал эту странную девушку,
создал ее вопреки природе. Создал один, хотя мысль о создании ее и
принадлежала другому. Это существо, которое затем окрестили и назвали
Альрауне, выросло и жило, как человек. До чего она ни касалась, все
превращалось в золото; куда она ни смотрела, всюду возгорались дикие
чувства. Но куда ни проникало ее ядовитое дыхание, всюду вспыхивал грех, и
из земли, на которую ступали ее легкие ножки, вырастали бледные цветы
смерти. Одного она убила. Это был тот, который придумал ее. Франк Браун,
шедший всю жизнь возле жизни.
Не для тебя, белокурая сестренка моя, написал я эту книгу. Твои глаза
голубые, они добрые, они не знают греха. Твои дни, точно тяжелые гроздья
синих глициний, они падают на мягкий ковер: легкими шагами скольжу я по
мягкой скатерти, по залитым солнцем аллеям твоих безмятежных дней. Не для
тебя написал я эту книгу, мое белокурое дитя, нежная сестренка моих тихих
мечтательных дней... Я написал ее для тебя, для тебя, дикая греховная сестра
моих пламенных ночей. Когда падают тени, когда жестокое море поглощает
золотистое солнце, тогда по волнам пробегает быстрый ядовито-зеленый луч.
Это первый быстрый хохот греха над смертельной боязнью трепетного дня.
Тем временем:
... У него
были серые глаза, усталые глаза отчаявшегося человека, гордые и вместе с
тем внушающие жалость. Они вызывали жалость, но в то же время как бы
предупреждали: только попробуйте проявить ее! Спина его сутулилась от
долгих ученых занятий, в остальном же он был очень даже хорош собой для
своего пятидесятипятилетнего возраста и сохранял мужскую
привлекательность.
Но холодом веяло в его присутствии. Неизменно учтивый, неизменно
изысканный в обращении, он был чрезвычайно молчалив и замкнут. Мне никогда
не приходилось так долго прожить бок о бок с человеком и так мало узнать о
нем. Дома он проводил либо в своем собственном маленьком рабочем кабинете
в восточной башне, либо в библиотеке в современном крыле. Распорядок его
занятий отличался такой регулярностью, что в любой час можно было с
точностью сказать, где он находится. Дважды в течение дня он уединялся у
себя в кабинете, в первый раз - сразу после завтрака, во второй - часов в
десять вечера. По звуку захлопнувшейся за ним тяжелой двери можно было
ставить часы. Остальное время он проводил в библиотеке, делая среди дня
перерыв на час-другой для пешей или конной прогулки, такой же уединенной,
как и все его существование. Он любил своих детей и живо интересовался их
успехами в учебе, но они немного побаивались этого молчальника с нависшими
лохматыми бровями и старались не попадаться ему на глаза. Да и все мы
поступали так же.
Прошло немало времени, прежде чем мне стало хоть что-то известно об
обстоятельствах жизни сэра Джона Болламора, так как экономка миссис
Стивенс и управляющий имением мистер Ричардс из чувства лояльности по
отношению к своему хозяину не болтали о его личных делах. Что касается
гувернантки, то она знала не больше моего, и любопытство, которое
разбирало нас обоих, способствовало в числе прочих причин нашему
сближению. Однако в конце концов произошел случай, благодаря которому я
ближе познакомился с мистером Ричардсом и узнал от него кое-что о прошлой
жизни человека, на чьей службе я состоял...
