 |
|
– Мы вытащим тебя отсюда. Ты просто слишком нетерпелив, как всегда. Над нами снова запульсировали вспышки, высвечивая каждую каплю дождя. – А ты… Его слова утонули в грохоте очере..
Мистер Хамфри (до того, как он посвятил себя ремеслу чемоданщика и маслодела) должен был стать рассказчиком этой истории...
Поверх черного костюма на нем был прорезиненный плащ, в одной руке он держал котелок, другую то и дело прикладывал к распухшему носу. – На вас напали бандиты? – Нет...
Смотрите также:
Р. Грищенков. Ганс Гейнц Эверс
Ганс Хейнц Эверс. Пражский студент
Вы читаете «Богомолка», страница 10 (прочитано 64%)
«Альрауне (История одного живого существа)», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
"Ведь прекрасней ласковых слов,
Благодатней ангельских труб..."
Я сомкнул веки. Нас разделял лишь тонкий шелковый покров, Я глубоко
дышал сам и слышал ее прерывистое дыхание. Все мое тело содрогалось от
мельчайших конвульсий, я, не переставая, ощущал биение ее сердца, плоти. Она
задышала чаще, потом еще чаще, по телу прошла жаркая дрожь. Наконец она
схватила мои ладони и крепко прижала их к своей груди.
Я обнял ее, крепко сжал в объятиях и так держал, сам не знаю, сколько
времени. Потом ее руки упали, казалось, она вот-вот потеряет сознание.
Наконец ей удалось собраться с силами.
- Иди, - мягко произнесла она.
Как всегда подчиняясь ей, я разжал объятия и ушел, стараясь ступать на
цыпочках.
В тот вечер я ее больше не видел и ужинал в полном одиночестве. Между
нами что-то произошло, но я не понимал, что именно.
Впрочем, в те дни я был еще слишком молод.
На следующее утро я опять ждал ее у часовни. Входя в нее, леди Синтия
кивнула мне, после чего прошла внутрь, преклонила колени и стала молиться.
Несколько дней спустя (а потом это стало повторяться каждый день) она
сказала:
- Приходи сегодня вечером! - И добавила: - Только не говори ни слова,
ни слова!
Мне было всего восемнадцать лет, и я оставался таким неловким,
неопытным! Однако леди Синтия отличалась мудростью, и все получалось так,
как она того хотела. Ее уста также не произносили ни слова, молчали и мои
губы - лишь кровь в наших телах вела между собой оживленный разговор.
Потом вернулся сэр Оливер. Мы сидели в столовой - леди Синтия и я,
когда раздался его голос, У меня из рук выпала вилка, мне показалось, что
мое лицо сейчас бледнее скатерти. Не страх овладел мною - это был
определенно не страх! Просто к этому времени я совершенно забыл, что на
свете вообще существует такой человек, как сэр Оливер.
В тот вечер он пребывал в добром настроении. Естественно, он сразу же
заметил мое замешательство, однако ни единым движением не дал этого понять.
Он ел, пил, рассказывал о Лондоне, говорил о театрах и скачках. Сразу после
ужина он откланялся, похлопал меня по плечу и изысканно пожелал супруге
спокойной ночи. Прежде чем уйти, он, как мне показалось, несколько секунд
внимательно всматривался в меня.
Тем временем:
... Но этот последний
решительный взлет никак не давался старому мэтру, хотя его чувства были
напряжены и пронзительны чрезвычайно, хотя непогрешимый математический
расчет неуклонно вел его к прекрасному заключению. Внезапно его мозг словно
бичом хлестнула страшная мысль. Что, если уже в начале его гений дошел до
своего предела, и у него не хватит сылы подняться выше? Ведь тогда
неслыханное дотоле соло не будет окончено! Ждать, совершенствоваться? Но он
слишком стар для этого, а молитва помогает только при создании вещей простых
и благочестивых. Вот эти муки творчества, удел всякого истинного мужчины,
перед которыми жалки и ничтожны женские муки деторождения. И с безумной
надеждой отчаяния старый мэтр схватился за скрипку, чтобы она закрепила
ускользающее, овладела для него недоступным! Напрасно! Скрипка, покорная и
нежная, как всегда, смеялась и пела, скользила по мыслям, но, доходя до
рокового предела, останавливалась, как кровный арабский конь, сдержанный
легким движением удил. И, казалось, что она ласкается к своему другу, моля
простить ее за непослушание. Тяжелые томы гордых древних поэтов чернели по
стенам, сочувствовали скрипке и как будто напоминали о священной
преемственности во имя искусства. Но неистовый мэтр не понял ничего и грубо
бросил в футляр не помогшую ему скрипку.
Лежа в постели, он еще долго ворочался, не будучи в силах заснуть.
Словно грозящий багряный орел, носилась над ним мысль о неоконченном соло.
Наконец, милосердный сон закрыл его очи, смягчил острую боль в висках и с
ласковой неудержимостью повлек по бесконечному коредору, который все
расширялся и светлел, уходя куда-то далеко. Что-то милое и забытое сладко
вздыхало вокруг, и в ушах звенел неотвязный мотив тарантеллы. Утешенный,
неслышный, как летучая мышь, скользил по нему Паоло и вдруг почувствовал,
что он не один. Рядом с ним, быть может, уже давно, шел невысокий гибкий
незнакомец с бородкой черной и курчавой и острым взглядом, как в старину
изображали немецких меннезингеров...
