 |
|
япой; лоб был неширокий, хотя и составлял самую широкую часть узкого овального лица, казавшегося еще уже и длиннее благодаря небольшой бородке клинышком; Ван Дейку могло бы послужить ..
И чего тут только не было - и железнодорожные пути, и стрелки, и пыхтенье локомотивов, и паровозные гудки, однако ощущение было такое, будто ты совершаешь некий ритуал, но не уезжаешь и не расстаешься...
Она пела об огромных китах, приплывающих из северных морей, с колючими сосульками на плавниках; о Сиренах, которые рассказывают такие чудесные ска..
Смотрите также:
Р. Грищенков. Ганс Гейнц Эверс
Ганс Хейнц Эверс. Пражский студент
Вы читаете «В стране фей», страница 2 (прочитано 100%)
«Альрауне (История одного живого существа)», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Богомолка», закладка на странице 10 (прочитано 64%)
Он собирался привести ее в порядок, пока пароход стоял в гавани. Но
главный механик был на хорошем счету у Голубого Бантика, потому что
вырезывал ему прекрасные вещицы из черепахи. Поэтому и он должен был пойти,
так как Голубой Бантик командовал всем и всеми на пароходе.
- Я буду работать ночью, - сказал он капитану.
Голубой Бантик услышал это и серьезно подтвердил:
- Да, ты умеешь это. А я не умею. Я ночью сплю.
Голубой Бантик торопливо повел их, и они пошли по грязным переулкам,
прилегающим к гавани. Из окон и дверей выглядывали негритянские рожи.
Путники перепрыгивали через широкие сточные канавы, и Голубой Бантик
заливался смехом, когда доктор оступился, и грязная вода забрызгала его
белый костюм. Они шли далее, мимо жалких лавчонок рынка, преследуемые
раздиравшим уши криком и визгом негритянских женщин.
- Смотрите, смотрите, вот они! О, милые чудовища!
Голубой Бантик вырвался из рук матери и побежал вперед к маленькому
каменному мосту, перекинутому через высохший ручей.
- Идите все! Идите скорее! Идите смотреть удивительных, чудных чудовищ!
Она била от восторга в ладоши и прыгала по горячей пыли... ...Там
лежали нищие. Они выставляли напоказ свои ужасные болезни и
язвы. Негр проходит мимо, не обращая на них никакого внимания. Но иностранец
не может миновать их, не пошарив в своем кошельке. И они это прекрасно
знают. Они даже заранее расценивают прохожих: тот, который отпрыгнул от них
в ужасе в сторону, наверное, даст квартер. А дама, с которой делается
морская болезнь, - по меньшей мере доллар.
- О, мама, погляди только на того, который в чешуе. Ну, разве он не
красив?
Девочка показала на негра, у которого все тело было обезображено
отвратительным разъедающим лишаем. Он был зелено-желтого цвета, и засохшие
струпья в самом деле покрывали его кожу треугольными чешуйками.
- А тот, вон там! Капитан, посмотри! О, как весело смотреть на него! У
него голова, как у буйвола, а меховая шапка приросла у него к голове.
Голубой Бантик постукал зонтиком по голове громадного нефа. Неф страдал
жестокой слоновой болезнью, и его голова распухла, как чудовищная тыква. Его
волосы, густые, как шерсть, были всклокочены и свешивались со всех сторон,
словно толстые длинные тряпки. Капитан старался оттащить от него девочку, но
она вырвалась и, дрожа от восторга, кинулась к другому.
- О, милый капитан! Видал ли ты когда-нибудь такие руки? Ну, скажи,
разве они не прекрасны? Разве они не чудно-прекрасны? - Голубой Бантик сиял
от воодушевления и низко склонился к нищему, у которого от слоновой болезни
обе руки были страшной величины. - Мама, мама, смотри: у него пальцы гораздо
толще и длиннее, чем вся моя рука. О, мама, если бы у меня были такие чудные
руки! - и она положила свою ручку на широко распростертую ладонь негра. И
ручка ее шмыгала, словно маленькая белая мышка, по чудовищной темной ладони.
Красивая дама громко вскрикнула и упала в глубоком обмороке на руки
инженеру. Все засуетились кругом нее; доктор смочил носовой платок
одеколоном и положил его ей на лоб. Но Голубой Бантик вытащил из кармана у
матери флакончик с духами и поднес ей к самому носу. Девочка опустилась на
колени, и крупные слезы покатились у нее из голубых глаз и смочили матери
лицо.
- Мама, милая, дорогая мама, проснись! Мама, ради Бога проснись! О,
поскорее проснись, милая мама! Я покажу тебе еще много дивных чудовищ. Ты не
должна теперь спать, мама. Ведь мы в стране фей!
Порт-о-Прэнс (Гаити). Июнь 1906
Тем временем:
... Он ходил за мной по пятам, не гнушался самыми гнусными средствами, чтобы поймать меня. Ни с кем не давал мне слова сказать. На балах торчал за моим креслом, а стоило мне заговорить, как он уже, словно гончая, вытягивал свою большую голову. Он таскался за мной в буфет, запрещал мне танцевать то с тем, то с другим, увозил меня среди котильона, ставил в глупое и смешное положение, создавал мне бог знает какую репутацию. Я совсем перестала бывать в свете. А в интимных отношениях все пошло еще хуже. Ты только подумай: этот негодяй обращался со мной, как.., как.., даже выговорить трудно.., как со шлюхой! Подумай, милочка!.. Он спрашивал каждый вечер: «С кем ты спала сегодня?” Я плакала, а он сиял. А дальше стало совсем невыносимо. На той неделе он повез меня обедать на Елисейские поля. Случайно за соседним столиком оказался Бобиньяк. И Симон со злости как наступит мне на ногу да как зарычит из за вазы с дыней: “Грязная тварь, ты назначила ему свидание. Ну постой же!” И тут, ты даже не поверишь, милочка, что он тут сделал: потихоньку вытянул у меня из шляпы булавку и всадил мне в плечо. Я закричала. Все сбежались. А он притворился ужасно огорченным. Ну что ты скажешь? В эту минуту я решила: отомщу и как можно скорей. А ты как бы поступила? — Понятно, отомстила бы!.. — Ну так вот. Дело уже сделано. — Как? — Как? Ты не понимаешь? — Но все таки, душенька… Конечно… — Что — конечно?.. Да ты только вспомни, какой он: лицо толстое, нос красный, а бакенбарды висят, как собачьи уши. — Ну да. — Вспомни при этом, что он ревнив, как тигр. — Ну да. — Вот я и решила: отомщу на радость себе самой и Мари — ведь я непременно собиралась рассказать тебе, но, понятно, тебе одной. Подумай, какой он, и подумай, что теперь он.., что теперь у него… — Как? Ты ему… — Милочка, только ни слова никому; поклянись, что не скажешь. Но, подумай, до чего это смешно! Подумай!.. У него теперь совсем другой вид, и мне самой до того смешно, до того смешно… Подумай, что у него теперь на голове!.. Баронесса взглянула на подругу, и безудержный смех, подступавший ей к горлу, прорвался наружу; она засмеялась, захохотала, как в истерике; прижав руки к груди, сморщившись, задыхаясь, она вся перегнулась, и казалось, вот вот упадет на пол...
