 |
|
Однако же и после присоединения к России силой оружия с краем этим вовсе не обращались, как с завоеванным. На всем пространстве нашей обширной импер..
Общий вид сарая с флагом над крышей. Подошел почтальон к сараю. Крупная надпись: ШТАБ КОМАНДЫ &nb..
" "Ты прав, -- ответил второй, -- у одних все, у других -- ничего. Вокруг одна ложь, и все, кроме горя, делится несправедливо...
Смотрите также:
Р. Грищенков. Ганс Гейнц Эверс
Ганс Хейнц Эверс. Пражский студент
Вы читаете «Господа юристы», страница 1 (прочитано 0%)
«Альрауне (История одного живого существа)», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Богомолка», закладка на странице 10 (прочитано 64%)
Рыбам, хищным животным и птицам дозволено
пожирать друг друга, потому что у них нет
справедливости. Но людям Бог дал справедливость.
Isidorus Hisp. Orig. sea etym. libr. XX
- Поверьте мне, господин асессор, - сказал прокурор, - юрист, который
после некоторой, скажем, двадцатилетней практики не придет к абсолютному
убеждению, что каждый уголовный приговор (хотя бы в каком-нибудь отношении)
- позорная несправедливость, такой юрист - совершенный болван. Всякий из нас
прекрасно знает, что уголовное право - реакционнейшая вещь, ибо три четверти
параграфов в уголовных кодексах всего мира с самого момента своего
вступления в законную силу уже не соответствуют требованиям времени.
"Дряхлые старцы с момента своего рождения", - как сказал бы мой
делопроизводитель, который, как вам известно, самый остроумный человек в,
нашем городе.
- Да вы явный анархист! - рассмеялся председатель суда. - За ваше
здоровье, господин прокурор!
- За ваше здоровье, - отвечал последний. - Анархист? Что ж, пожалуй. По
крайней мере в нашей компании, в среде представителей судебной магистратуры.
И я руку дам на отсечение, что все вы, господа, и в особенности вы, господин
председатель, совершенно разделяете мои убеждения.
- Вот в Берлине в настоящее время собираются выпустить в свет новое
исправленное и дополненное издание нашего уголовного уложения,промолвил с
улыбкой председатель. - Составьте докладную записку и пошлите в комиссию.
Тогда, быть может, получится в самом деле что-нибудь путное.
- Вы уклоняетесь в сторону, - возразил прокурор, - и тем доказываете,
что согласны со мною. Докладная записка? Какой прок от нее? Ни я, ни другой
кто-либо не сможет изменить этого. Маленькие улучшения мы можем сделать: мы
можем выкинуть два-три слишком глупых параграфа, но коренное улучшение
невозможно. Уголовное право само по себе есть неслыханнейшая
несправедливость.
- Ну, позвольте, однако, - воскликнул председатель.
- Я могу повторить вам ваши собственные слова, - продолжал, не
смущаясь, прокурор.- Помните: банкир, которого мы на днях присудили за
злостное банкротство к четырем годам смирительного дома, при объявлении
приговора воскликнул: "Я не переживу этого!" И достаточно было поглядеть на
него, чтобы убедиться, что он прав и что ему уже не выйти живым из стен
смирительного дома.
По другому делу мы присудили к такому же наказанию пароходного
кочегара, обвинявшегося в изнасиловании. И негодяй промолвил совершенно
довольным тоном: "Благодарю, господа судьи, наказание мне подходит.
Тем временем:
... И чего тут только не было
- и железнодорожные пути, и стрелки, и пыхтенье локомотивов, и паровозные
гудки, однако ощущение было такое, будто ты совершаешь некий ритуал, но не
уезжаешь и не расстаешься. Утреннее освещение, казалось, определяло наши
роли, и, поскольку всем нам предстояло вернуться засветло, ни у кого не
возникало впечатления, будто отправляешься в путешествие. В этой атмосфере
определенности, незыблемости Буби в своей зеленой фетровой шляпе и туго
подпоясанном плаще выглядел как-то удивительно неуместно. Он громко
выкрикнул мое имя, нагнулся и так обнял, что у меня кости затрещали, а
потом смачно чмокнул в обе щеки. Я и представить себе не мог, как дико,
нелепо и непристойно выглядело подобное приветствие на железнодорожной
платформе в половине восьмого утра. Это было нечто из ряда вон выходящее.
По-моему, никто не засмеялся. А несколько человек отвели взгляд. Один мой
друг побелел как полотно. Не меньшую сенсацию произвело и то, что мы
громко заговорили на языке, никак не похожем на английский. Это, видимо,
показалось наигранным, бестактным и непатриотичным, но не мог же я сказать
Буби, чтобы он заткнулся, или объяснить ему, что в Америке по утрам не
беседуют - это нарушение некоего банального ритуала. В то время как мои
друзья и соседи говорили о вращающихся косилках для лужаек и химических
удобрениях, Буби восторгался красотами пейзажа, безупречностью
американских женщин, прагматизмом американской политики и рассуждал о том,
какой это ужас, если будет война с Китаем. Когда мы расставались на
Мэдисон-авеню, он расцеловал меня. Надеюсь, что уж тут-то никто на нас не
глазел.
Вскоре после этого мы пригласили чету Парлапьяно на ужин, чтобы
познакомить с нашими друзьями. По-английски Буби говорил ужасно. "Могу я
сесть на вас, чтобы побыть вместе?" - осведомлялся он у дамы, намереваясь
всего лишь составить ей компанию. И тем не менее человек это был
прелестный, и за живость и приятную внешность многое ему прощалось. Ни с
одним итальянцем познакомить его мы не могли, поскольку ни одного не
знали. В Буллет-Парке итальянцев живет немного, да и то в основном рабочие
и домашняя прислуга...
