 |
|
В окне на третьем этаже отодвигается край дорогой шторы -- Валя смотрит на своего "шута". Она тоже серьезна. Она тоже в плену исступленной, злой цыганочки...
Она преуспела в этом, поговаривали, что ее состояние оценивалось в четыре или пять миллионов франков. Сын ее сестры, Филипп Делижар, начал с то..
Нечто закрывающее солнце, роняющее на землю дождь или сажу, отбрасывающее тень, застилающее мглой... Это было...
Смотрите также:
Ганс Хейнц Эверс. Пражский студент
Вы читаете «Мамалои», страница 1 (прочитано 0%)
«С.З.З.», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Утопленник», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Я получил следующее письмо: Пти-Гоав. (Гаити) 16 августа 1906 г.
"Милостивый Государь!
Как видите, я исполняю обещание. Я пишу вам все, как вы желали, с
самого начала. Делайте с моим письмом, что хотите, но только умолчите о моем
имени ради моих родственников в Германии. Я хотел бы избавить их от нового
скандала. Уже и первый скандал достаточно дурно подействовал им на нервы.
Согласно вашему желанию, я изложу вам прежде всего мою скромную
биографию. Двадцати лет от роду я приехал сюда и поступил в одно немецкое
предприятие в Жереми. Вы, конечно, знаете, что в этой стране немцы держат
всю торговлю в своих руках. Меня соблазнило жалованье: 150 долларов в месяц.
Я считал почти миллионером... В конце концов я сделал такую точно карьеру,
которую делают все молодые люди, приезжающие сюда, в эту прекраснейшую и
испорченнейшую страну: лошади, женщины, пьянство, карты. Только немногие
вырываются из этого заколдованно круга. Да и меня спасло лишь мое
исключительно крепкое сложение. О возобновлении же такой жизни мне нельзя
было тогда и думать после того, как я пролежал целые полгода в немецком
госпитале Порт-о-Прэнс.
Потом как-то однажды мне удалось сделать великолепное дело с местным
правительством. Там, у вас, это дело, конечно, назвали бы неслыханно наглым
надувательством. У вас меня упрятали бы него года на три в смирительный дом
- здесь же я благодаря ему наоборот, вошел в большую честь. Вообще если бы я
был присужден к уголовным наказаниям за все то, что здесь делают все и что у
вас там считается преступлениями, то я должен был бы прожить по меньшей мере
до пятисот лет, чтобы успеть заживо выйти из смиренного дома. Но я охотно
отбыл бы все эти наказания, если бы вы указали мне здесь человека моего
возраста, актив которого в этом отношении был бы меньший, чем у меня.
Впрочем, современный судья все равно должен был бы оправдать всех нас,
потому что нам недостает сознания наказуемости наших деяний. Напротив, мы
считаем эти деяния за весьма позволительные и в высшей степени честные.
Итак, я продолжаю. Вместе с постройкой мола в Порт-де-Пэ (само собой
разумеется, что ничего не было построено!) я положил первый камень к
созданию своего благосостояния, причем поделился в своем грабеже с
двумя-тремя министрами. В настоящее время в моих руках находится одно из
самых цветущих предприятий на острове, и я очень богат. Я торгую - или
мошенничаю, как у вас говорят - всем чем угодно. Я живу в собственной
прекрасной вилле, гуляю в моих великолепнейших садах и пью шампанское с
офицерами пароходов Гамбург-Американской линии, когда они заходят в нашу
гавань. Я, слава Богу, не имею ни жены, ни детей...
Тем временем:
...
Он говорил стихи на память, и, сложив руки на коленях, слегка
покачивался взад и вперед. Говорил он их задушевно и просто, как будто это
были не чужие для него слова. Было так странно видеть этого босого
мальчугана, который читает стихи, вряд ли ему вполне ясные.
Она - всегда немая Галатея,
А я - страдающий, любя, Пигмалион...
- закончил мальчик и повел вперед сжатыми руками.
Я молча стоял сбоку, немного позади его. Он повернулся, бросил на
меня рассеянный взгляд, приметил меня и быстро вскочил на ноги.
- Хорошо ты читаешь, молодец! - сказал я.
Он покраснел и молчал. Видно было, что ему хочется уйти. Но я
решил как-нибудь удержать его. Невдалеке от реки я заметил небольшой домик,
старенький, погнувшийся, с небольшими, тусклыми окнами.
- Ты не здесь ли живешь? - спросил я, показывая на эту лачугу.
- Да, - тихо ответил мальчик.
Это был самый крайний дом подгородной слободы Подолешья,
населенный бедным людом. На плетне, которым обнесен был двор, я увидел
растянутые сети. У берега виднелась лодка, привязанная не прочною, с
узлами, бечевкою к тому дереву, под которым мы стояли.
- А это - твоя лодка? - спросил я.
-- Отцова, - ответил мальчик.
- А ты с нею справишься? Мальчуган легонько усмехнулся.
- Справлюсь, что ж, - сказал он.
- Так прокати меня по реке. Я тебе заплачу, - сказал я. Мальчик глянул
на меня и ответил:
- Ладно, вот только у отца спрошусь...
