 |
|
Точно ржавая стальпрозвенела резко, но тускло. Сонпольев нервно дрогнул. Огляделся. Никого небыло в комнате. Он сел в кресло, хмуро смотрел на стол, заваленный книгамии бумагами и ждал...
- Силы небесные! Двадцатичетырехлетний мальчишка. Бэйб поднялся, стоя допил молоко - холодное, ничего не скажешь!..
Мэнникон был женат на женщине, которая напоминала зимний сорт дыни, иимел двоих детей, мальчика и ..
Смотрите также:
Р. Грищенков. Ганс Гейнц Эверс
Вы читаете «Мамалои», страница 1 (прочитано 0%)
«С.З.З.», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Утопленник», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Я получил следующее письмо: Пти-Гоав. (Гаити) 16 августа 1906 г.
"Милостивый Государь!
Как видите, я исполняю обещание. Я пишу вам все, как вы желали, с
самого начала. Делайте с моим письмом, что хотите, но только умолчите о моем
имени ради моих родственников в Германии. Я хотел бы избавить их от нового
скандала. Уже и первый скандал достаточно дурно подействовал им на нервы.
Согласно вашему желанию, я изложу вам прежде всего мою скромную
биографию. Двадцати лет от роду я приехал сюда и поступил в одно немецкое
предприятие в Жереми. Вы, конечно, знаете, что в этой стране немцы держат
всю торговлю в своих руках. Меня соблазнило жалованье: 150 долларов в месяц.
Я считал почти миллионером... В конце концов я сделал такую точно карьеру,
которую делают все молодые люди, приезжающие сюда, в эту прекраснейшую и
испорченнейшую страну: лошади, женщины, пьянство, карты. Только немногие
вырываются из этого заколдованно круга. Да и меня спасло лишь мое
исключительно крепкое сложение. О возобновлении же такой жизни мне нельзя
было тогда и думать после того, как я пролежал целые полгода в немецком
госпитале Порт-о-Прэнс.
Потом как-то однажды мне удалось сделать великолепное дело с местным
правительством. Там, у вас, это дело, конечно, назвали бы неслыханно наглым
надувательством. У вас меня упрятали бы него года на три в смирительный дом
- здесь же я благодаря ему наоборот, вошел в большую честь. Вообще если бы я
был присужден к уголовным наказаниям за все то, что здесь делают все и что у
вас там считается преступлениями, то я должен был бы прожить по меньшей мере
до пятисот лет, чтобы успеть заживо выйти из смиренного дома. Но я охотно
отбыл бы все эти наказания, если бы вы указали мне здесь человека моего
возраста, актив которого в этом отношении был бы меньший, чем у меня.
Впрочем, современный судья все равно должен был бы оправдать всех нас,
потому что нам недостает сознания наказуемости наших деяний. Напротив, мы
считаем эти деяния за весьма позволительные и в высшей степени честные.
Итак, я продолжаю. Вместе с постройкой мола в Порт-де-Пэ (само собой
разумеется, что ничего не было построено!) я положил первый камень к
созданию своего благосостояния, причем поделился в своем грабеже с
двумя-тремя министрами. В настоящее время в моих руках находится одно из
самых цветущих предприятий на острове, и я очень богат. Я торгую - или
мошенничаю, как у вас говорят - всем чем угодно. Я живу в собственной
прекрасной вилле, гуляю в моих великолепнейших садах и пью шампанское с
офицерами пароходов Гамбург-Американской линии, когда они заходят в нашу
гавань. Я, слава Богу, не имею ни жены, ни детей...
Тем временем:
...
Помещение хозяина ночлежки находилось на печи, нары вокруг печи были
почётным местом, и на них размещались те ночлежники, которые пользовались
благоволением и дружбой хозяина.
День ротмистр всегда проводил у двери в ночлежку, сидя в некотором
подобии кресла, собственноручно сложенного им из кирпичей, или же в
харчевне Егора Вавилова, находившейся наискось от дома Петунникова; там
ротмистр обедал и пил водку.
Перед тем, как снять это помещение, Аристид Кувалда имел в городе бюро
для рекомендации прислуги; восходя выше в его прошлое, можно было узнать,
что он имел типографию, а до типографии он, по его словам, — «просто — жил!
И славно жил, чёрт возьми! Умеючи жил, могу сказать!»
Это был широкоплечий, высокий человек лет пятидесяти, с рябым, опухшим
от пьянства лицом, в широкой грязно-жёлтой бороде. Глаза у него серые,
огромные, дерзко весёлые; говорил он басом, с рокотаньем в горле, м почти
всегда в зубах его торчала немецкая фарфоровая трубка с выгнутым чубуком.
Когда он сердился, ноздри большого, горбатого, красного носа широко
раздувались и губы вздрагивали, обнажая два ряда крупных, как у волка,
жёлтых зубов. Длиннорукий, колченогий, одетый в грязную и рваную офицерскую
шинель, в сальной фуражке с красным околышем, но без козырька, в худых
валенках, доходивших ему до колен, — поутру он неизменно был в тяжёлом
состоянии похмелья, а вечером — навеселе. Допьяна он не мог напиться,
сколько бы ни выпил, и весёлого расположения духа никогда не терял.
Вечерами, сидя в своем кирпичном кресле с трубкой в зубах, он принимал
постояльцев.
— Что за человек? — спрашивал он у подходившего к нему рваного и
угнетённого субъекта, сброшенного из города за пьянство или по какой-нибудь
другой основательной причине опустившегося вниз.
Человек отвечал.
- Представь в подтверждение твоего вранья законную бумагу...
