 |
|
тории, обучение Локхарта продвигалось обрывочно, но все же постоянно оказывалось достаточным для того, чтобы отразить любую попытку местных школьных властей предоставить ему более ..
Ему в этом отношении явно повезло. Это еще объяснялось и тем, что до прошлого года, когда Бочерч стал партнером..
Осматривая меня с ног до головы своими темно-серыми, совершенно ничего не выражавшими глазами, она подошла ко мне ..
Смотрите также:
Ганс Хейнц Эверс. Пражский студент
Вы читаете «Мамалои», страница 3 (прочитано 8%)
«Альрауне (История одного живого существа)», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Богомолка», закладка на странице 10 (прочитано 64%)
«Господа юристы», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Египетская невеста», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Из дневника померанцевого дерева», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Конец Джона Гамильтона Ллевелина», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Я ответил ему... Копию моего письма, которую я, как порядочный купец,
оставил у себя, я здесь прилагаю:
"Мой милый брат!
Твое письмо очень больно задело мою честь. Я посылаю тебе листьев и
коры дерева Толюванга, которые собирает для меня каждую неделю один старый
негр. Он уверяет, что ему 160 лет... во всякому случае, ему не менее 110
лет... И, несмотря на такие годы, он благодаря изумительному отвару из
упомянутой коры пользуется славой величайшего донжуана во всей нашей
местности наравне свим возлюбленным братом. Последний, впрочем, достаточно
обеспечен самой своею природой и пользуется драгоценным напиткомтолько в
исключительных случаях. Поэтому я могу спокойно поделиться с тобой частью
моего сокровища и гарантирую быстрое действие. Послезавтра я хочу устроить
по случаю дня твоего рождения маленькую попойку и разгрызу в твою честь два
орешка, как это принято у нас делать в таких торжественных случаях. А висимо
от того, я еще выпью за твое здоровье.
Прилагаю по случаю наступающего Рождества маленький дополнительный чек
в 3000 марок (три тысячи марок). Сердечные приветствия тебе и твоему
семейству.
Твой верный брат".
"P. S. Прошу тебя сообщить мне, помянешь ли ты меня в своей молитве на
Рождестве?
Д.О."
Наверно, и на этот раз мой добрый брат имел тяжелую борьбу с совестью,
но в конце концов христианское сострадание ко мне бедному грешнику, опять
восторжествовало в его добром сердце. По крайней мере чек он оставил у себя.
Я, право, не знаю, что еще могу сообщить вам о моей жизни милостивый
государь? Я мог бы рассказать вам сотни маленьких приключений и шуток, но
все они совершенно такого же рода, и те, о которых вам пришлось узнать во
время ваших путешествия по здешней стране. Перечитывая это писание, я
замечаю, что три четверти моего письма, которое должно играть роль моего
curriculum vitae, посвящены теме: "?женщина"... Это, конечно, весьма
характерно для автора. Но что же поделаете? Что интересного мог бы я сказать
вам о моих лошадях, о моих товарах, о моих винах? Даже покеру я остался
неверен: в здешнем местечке я единственный белый, за исключением агента
Гамбург-Американской линии, который играет так же мало, как и офицеры его
линии, изредка навещающие меня.
Остается женщина. Что же вы хотите?
Теперь я положу это письмо в тетрадь и буду заносить в нее все те
замечательные записи, которые вы желаете получить от меня и о которых я еще
пока не имею ни малейшего представления. Кто знает, когда вы получите это
письмо? И, быть может, с совершенно пустой тетрадью...
Тем временем:
... Но он не сказал
ничего. Он терпеливо слушал. Затем он медленно кивнул и
уставился на меня: его глаза, казалось, светились своим
собственным светом. Я избегал его взгляда. Я чувствовал
неудобство. У меня была уверенность в тот момент, что он
знает, что я говорю чепуху.
- Заходи как-нибудь ко мне домой, - сказал он, наконец
отведя свои глаза от меня. - может быть мы сможем там
поговорить более легко.
Я не знал, что еще сказать. Я чувствовал неудобство.
Через некоторое время Билл возвратился в зал. Он понял мое
неудобство и ни слова не сказал. Некоторое время мы сидели в
напряженном молчании. Затем старик поднялся. Его автобус
прибыл. Он попрощался.
- Не очень хорошо пошло? - спросил Билл. - Да.
Невыносимый. Внезапно Билл наклонился ко мне и тронул меня
- ты спрашивал его о растениях?
- Да, спрашивал, но я думаю, что спросил не так.
- Я же говорил тебе, что он очень эксцентричен. Индейцы
в окрестностях знают его, но они никогда о нем не говорят. А
это уже кое-что.
- Все же он сказал, что я могу зайти к нему домой.
- Он надул тебя. Конечно, ты можешь зайти к нему домой,
но что это значит? Он никогда ничего тебе не скажет. Даже,
если ты попросишь его о чем-то, он замнется, как если б ты
был идиотом, несущим околесицу.
Билл убежденно говорил, что он встречал ранее людей
такого рода, которые производят впечатление очень знающих.
На его взгляд, сказал он, такие люди не стоят забот, так как
рано или поздно можно получить ту же информацию от
кого-нибудь еще, кто не строит из себя труднодоступного. Он
сказал, что у него нет ни времени, ни терпения, чтобы
распутывать туман стариков, и что, возможно, старик только
делает вид, что знает что-то о травах, тогда как в
действительности он знает не больше любого другого.
Билл продолжал говорить, но я не слушал...
