 |
|
Молодой сириец. Как царевна бледна! Я никогда не видел, чтобы она была так бледна. Она похожа на отражение белой розы в серебряном зеркале...
Подобно тому как иных ученых наука вновь приводит к богу, столетия вновь привели руины в обитель их матери...
Полосатые столбы У гауптвахты, где солдатики ' Под пронзительный вой трубы Маршируют, совсем лунатики...
Смотрите также:
Ганс Хейнц Эверс. Пражский студент
Вы читаете «Паук», страница 2 (прочитано 6%)
«Альрауне (История одного живого существа)», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Богомолка», закладка на странице 10 (прочитано 64%)
«Господа юристы», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Египетская невеста», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Из дневника померанцевого дерева», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Конец Джона Гамильтона Ллевелина», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Мамалои», закладка на странице 10 (прочитано 38%)
«Мертвый еврей», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Сержант Шаумье в одиночку в Тонкине и Аннаме провел не одну ночь в засаде, и
не раз ему случалось угостить непрошеного гостя, речного пирата, крадущегося
бесшумно, как кот, приветственным выстрелом в брюхо из своей винтовки
Лебедя. Он казался наиболее подходящей кандидатурой для расправы с
призраками, о которых много говорилось на улице Альфреда Стивенса.
В воскресенье вечером он поселился в комнате и, подкрепившись на славу
- ни еды, ни питья почтенная мадам Дюбонье не пожалела, - улегся, довольный,
в постель.
Дважды в день, утром и вечером, Шаумье ненадолго являлся в комиссариат
доложиться. В первые дни его отчеты ограничивались заявлением, что не
обнаружено ничего, достойного внимания. Зато в среду вечером он сообщил,
что, как ему кажется, он напал на след. Когда же от него потребовали более
подробной информации, он попросил пока не расспрашивать его, так как сам он
еще не уверен, что то, что он обнаружил, каким-то образом связано с теми
двумя смертями. Он боялся скомпрометировать себя и оказаться в смешном
положении. В четверг вид у него был не такой уверенный, зато более
серьезный. Тем не менее, докладывать ему было не о чем. В пятницу утром он
был немного возбужден и не то в шутку, не то всерьез заметил, что в том окне
есть что-то притягательное и диковинное. Все же он настаивал на том, что
ничего общего с самоубийствами это не имеет и что его поднимут на смех, если
он скажет больше. Вечером в комиссариат он не пришел. Его нашли висящим на
крюке, вбитом в оконный косяк...
И на этот раз все выглядело точь-в-точь как в предыдущих случаях: ноги
касались пола, веревкой послужил шнур от занавески. Окно было заперто, дверь
не на замке, смерть наступила в шесть пополудни. Из широко разинутого рта
мертвеца свисал синий язык.
Третье самоубийство в комнате номер семь привело к тому, что в тот день
из меблированных комнат "Стивенс" съехали все жильцы, за исключением некоего
немца, живущего в комнате N_16, учителя гимназии, который воспользовался
поводом, чтобы получить скидку с квартирной платы на одну треть. Небольшим
утешением для мадам Дюбонье было также то, что на следующее утро прикатила
на своем "рено" звезда оперетты Мари Гарден и выложила двести франков за
шнур от занавески. Во-первых, потому что веревка повешенного приносит
счастье, а во-вторых, потому что об этом напишут газеты.
Случись вся эта история в августе - мадам Дюбонье получила бы за шнур
втрое больше, газеты наверняка целыми неделями пережевывали бы происшествия
в меблированных комнатах на своих страницах. Но сейчас, в разгар сезона -
выборы, Марокко, Персия, биржевое банкротство в Нью-Йорке, три политических
скандала одновременно - в самом деле трудно найти хотя бы клочок свободного
места.
Тем временем:
... А когда улыбка скользила по твоим ленивым устам, озаряя
внезапной прелестью твое юное лицо, казалось, майский луч пробуждал к жизни
все цветы и все травы трепещущей всходами земли, цветы и травы, которым
суждено увятъ под знойным солнцем июня. Между тобой и этими горизонтами была
тайная гармония, которая и внушила мне нежность к этим придорожным камням.
Ручей пел твоим голосом; звезды, восходя, смотрели на меня твоим взором; все
вокруг улыбалось твоей улыбкой. А ты, одаряя природу своей прелестью, сама
проникалась ее суровой и страстной красотой. Природа и ты для меня слились
воедино. При взгляде на тебя я видел ясное небо, а когда мой взор вопрошал
долину, я улавливал твои гибкие и сильные линии в волнистых очертаниях ее
холмов. Из этих сравнений родилась моя безграничная любовь к вам обоим, и
мне трудно сказать теперь, кого я больше люблю -- мой дорогой Прованс или
мою дорогую Нинон. Каждое утро, мой друг, я вновь испытываю потребность
благодарить тебя за минувшие дни. Ты была так великодушна и добра, что
снизошла до любви ко мне, и твой образ пленил мою душу. В том возрасте,
когда сердце страдает от одиночества, ты принесла мне в дар свое сердце,
чтобы избавить меня от страданий. Если бы ты знала, сколько бедных душ
смертельно тоскует сейчас в одиночестве! Наши времена жестоки к таким душам,
созданным для любви. Но я не ведал этих мук. Ты являла мне непрестанно лик
женщины, которую я боготворил, ты оживила пустыню моего одиночества,
ты растворилась в моей крови, жила в моей мысли. И я, затерявшись в
глубинах чувства, забывал
о себе, ощущая тебя во всем своем существе. Возвышенная радость нашего
брака даровала мне душевныймир в странствиях по суровой стране юности, где
столько моих сверстников оставили клочья своих сердец!
Странное создание! Теперь, когда ты далеко от меня и я могу ясно читать
в своей душе, я испытываю горькую радость, изучая одну за другой все грани
нашей любви. Ты была женщиной, прекрасной и пылкой, и я любил тебя, как
любят жену^ Потом, неведомым образом, ты порой становилась сестрою, не
переставая быть любовницей; тогда я любил тебя и как влюбленный и как брат,
со всем целомудрием дружбы и со всем пылом желания...
