 |
|
. Г у р е в и ч. Оба живы, и обоих зовут... Д о к т о р. Интересно, как их зовут. Г у р е в и ч...
- Дома, дома, сэр, - послышался сверху голос Холмса. - Надеюсь, вы не потащите нас куда-нибудь в такую ночь. Детектив поднялся наверх...
На каменных стенах сохранились выцветшие фрески, в основном изображающие батальные сцены. На крюках висело старинное оружие, покрытые пятнами ржавчины мечи и сабли, огромные..
Смотрите также:
Ганс Хейнц Эверс. Пражский студент
Р. Грищенков. Ганс Гейнц Эверс
Вы читаете «Распятый Тангейзер», страница 1 (прочитано 0%)
«Белая девушка», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Мамалои», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Паук», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«С.З.З.», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Синие индейцы», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Соус из томатов», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Утопленник», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Шкатулка для игральных марок», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Анонимный перевод
Сон, навеянный песней.
Он медленно натянул на себя сюртук Пьеро. Затем черные с широким
вырезом лаковые туфли и длинные чулки из черного шелка, на которые спадали
белые брюки. Затем надел большой воротник на плечи и длинную широкую
накидку. И все это из матового белого шелка с черными кисточками. И еще
гладкую белую маску, плотно прилегающую поверх волос. И пудра, много пудры.
И наконец остроконечная шляпа.
Он вышел из дому. Уличные мальчишки острова Капри, приученные
иностранцами ко столь многому, бежали вслед за ним и вопили:
- Паццо! Паццо! {Паяц (ит.).}
Он не обращал на них внимания. Он шел медленно, как во сне, по улицам,
не оглядываясь назад. Озорники оставили его и вернулись обратно, когда он
вошел в апельсиновый сад. Он прошел по нему за Цертозу, старый монастырь,
отведенный ныне под казарму. Туда иностранцы не заходят никогда, разве что
однажды там заблудился один немецкий художник. И все же это было самое
прекрасное место на прекрасном Капри. Однако сюда было не так-то просто
попасть, к тому же старый мошенник-арендатор, старый Николо Вуото, запирал
все двери и калитки в пришедшей в упадок стене, громко кричал, бранился и
кидал камнями, когда кто-нибудь заходил на его участок.
Но сегодня он не кричал и не бросался камнями. Он был так изумлен белой
фигурой, показавшейся там, на солнцепеке, что быстро сделал несколько шагов
в сторону беседки. Там стоял он и удивлялся. Наконец ему пришло в голову,
что это, пожалуй никто иной, как "синьор", и он забрюзжал презрительно:
"Паццо! Паццо!" - и долго бросал ему вослед ядовитые взоры.
Напудренный Пьеро шагал дальше. Он перепрыгнул через пару стен, сполз с
нескольких крутых спусков, поднялся по крутым склонам, двигаясь, почти как
кошка, эластичными и вялыми движениями. Через небольшую миртовую рощу и
затем вдоль кактусов на скалах.
Наконец он остановился. Прямо перед собой он увидал двух больших,
метровых змей. Но, казалось, эти обычно такие пугливые твари вовсе не
замечают его присутствия, настолько они были заняты друг другом. Самка
ускользала наверх, двигаясь через кусты и камни, самец преследовал ее. Вдруг
самка остановилась, прямая как свеча, откинула назад голову и вытянула
трепещущий язык навстречу своему преследователю.
Тем временем:
... И чего тут только не было
- и железнодорожные пути, и стрелки, и пыхтенье локомотивов, и паровозные
гудки, однако ощущение было такое, будто ты совершаешь некий ритуал, но не
уезжаешь и не расстаешься. Утреннее освещение, казалось, определяло наши
роли, и, поскольку всем нам предстояло вернуться засветло, ни у кого не
возникало впечатления, будто отправляешься в путешествие. В этой атмосфере
определенности, незыблемости Буби в своей зеленой фетровой шляпе и туго
подпоясанном плаще выглядел как-то удивительно неуместно. Он громко
выкрикнул мое имя, нагнулся и так обнял, что у меня кости затрещали, а
потом смачно чмокнул в обе щеки. Я и представить себе не мог, как дико,
нелепо и непристойно выглядело подобное приветствие на железнодорожной
платформе в половине восьмого утра. Это было нечто из ряда вон выходящее.
По-моему, никто не засмеялся. А несколько человек отвели взгляд. Один мой
друг побелел как полотно. Не меньшую сенсацию произвело и то, что мы
громко заговорили на языке, никак не похожем на английский. Это, видимо,
показалось наигранным, бестактным и непатриотичным, но не мог же я сказать
Буби, чтобы он заткнулся, или объяснить ему, что в Америке по утрам не
беседуют - это нарушение некоего банального ритуала. В то время как мои
друзья и соседи говорили о вращающихся косилках для лужаек и химических
удобрениях, Буби восторгался красотами пейзажа, безупречностью
американских женщин, прагматизмом американской политики и рассуждал о том,
какой это ужас, если будет война с Китаем. Когда мы расставались на
Мэдисон-авеню, он расцеловал меня. Надеюсь, что уж тут-то никто на нас не
глазел.
Вскоре после этого мы пригласили чету Парлапьяно на ужин, чтобы
познакомить с нашими друзьями. По-английски Буби говорил ужасно. "Могу я
сесть на вас, чтобы побыть вместе?" - осведомлялся он у дамы, намереваясь
всего лишь составить ей компанию. И тем не менее человек это был
прелестный, и за живость и приятную внешность многое ему прощалось. Ни с
одним итальянцем познакомить его мы не могли, поскольку ни одного не
знали. В Буллет-Парке итальянцев живет немного, да и то в основном рабочие
и домашняя прислуга...
