 |
|
/> ..
Она решила, что, должно быть, он и в самом деле пьян. - Вам нельзя здесь оставаться - задавят, - сказала она...
Ему стало по настоящему жарко… Как раз на углу Елисейских полей полицейский в пелерине, стоявший у газетного киоска, бросил ему: — Шина лопнула? Проспер утвердительно кивнул головой...
Смотрите также:
Ганс Хейнц Эверс. Пражский студент
Р. Грищенков. Ганс Гейнц Эверс
Вы читаете «Сердца королей», страница 1 (прочитано 0%)
«Паук», закладка на странице 10 (прочитано 56%)
«Последняя воля Станиславы Д'Асп», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Когда в конце сентября 1841 года герцог Фердинанд Орлеанский
возвратился из летней резиденции в свой парижский отель, камердинер подал
ему на золотом подносике целую кипу корреспонденции разного рода, которая
накопилась за это время, - герцог не позволял пересылать к нему в летнее
уединение ничего, даже важных известий. Среди всех этих писем находилось
одно удивительное послание, которое более, чем другие, заинтересовало
герцога:
"Милостивый Государь!
Я имею намерение продать Вам множество картин, мною написанных. Я
потребую с Вас за эти картины беспримерно высокую цену; она, однако, не
может идти в сравнение с теми богатствами, которые были награблены Вашей
династией. Вы найдете эту цену даже самой скромной в сравнении с той
исключительной, чисто материальной ценностью, которую мои картины имеют для
Королевского Дома. Вы будете таким образом благодарны мне за то, что я
предлагаю Вам воспользоваться таким случаем. Но прежде всего я сообщу Вам,
что я намереваюсь сделать с теми деньгами, которые получу от Вас. Я -
человек старый. У меня нет семьи и нет личных потребностей. Я имею маленькую
ренту и не нуждаюсь в большем. И всю сумму я назначаю "Людям с горы, которые
ничего не забывают". Вы знаете, Милостивый Государь, что это за союз: это
почтенные люди, которые свято хранят традиции своих единомышленников,
казнивших Людовика Капета. Король, Ваш отец, конечно, изгнал этот союз из
Парижа и Франции, но он имеет теперь свое местопребывание в Женеве и
существует там превосходно. Надеюсь, Вы еще не раз услышите об этом союзе.
Итак, этим "Людям с горы, которые ничего не забывают", я отошлю эти деньги
немедленно по получении, с ясно выраженным назначением обратить их на
пропагандирование убийства короля. Я понимаю, что Вам может показаться
несимпатичным такое употребление Ваших собственных денег, но Вы согласитесь
со мною, что всякий может распоряжаться своими деньгами, как хочет. И я не
питаю ни малейшего опасения, что подобное предназначение Ваших луидоров
остановит Вас от покупки картин. Вы приобретете их , несмотря ни на какие
обстоятельства. Я убежден даже, что Вы пошлете мне собственноручное,
снабженное печатью Королевской фамилии, письмо, в котором выскажете
благодарность за мою предупредительность.
Мартин Дролинг"
Бесцеремонная откровенность этого письма, которое не имело ни числа, ни
адреса отправителя, произвела на избалованного герцога некоторое
впечатление. Первоначальное предположение герцога, разделявшееся также и его
адъютантом, что письмо написано душевнобольным, было вскоре оставлено. А
любопытство, которым герцог всегда отличался и которое однажды в Алжире едва
не стоило ему жизни, побудило его поручить адъютанту навести справки по
поводу содержания письма и доложить ему.
Тем временем:
...
Индия, которая будет спасена славой, окружившей
трон, завоеванный сыном, родившимся от
любви, овладевшей девушкой, расстегнувшей
мундир генерала раджи.
Песня тотчас была переписана тремя писцами на большом листе пергамента. Плату они должны были получить от генерала.
Вот опять, по тихим улицам города, пугая обезьян и павлинов, зашумела, завоняла и промчалась мотоциклетка - генерал возвратился домой. - "Ванну!" - и дрессированный, служивший прежде у европейцев слуга из Бомбея с поклоном указал на большой резиновый таз с тепловатой водой, потому что генерал не был спортсменом и боялся холодной. Вот плавно опустился на спинку кресла мундир, расстегнутый на этот раз не девушкой, а самим генералом. Вот примеру мундира последовали белые штаны с золотым лампасом. Только одна треуголка медлила покинуть свое место, когда артисты вошли. Художник впереди, поэт позади, в руках у каждого его произведение. За ними толпа почитателей и любопытных, среди нее заинтересованные в деле писцы. Генерал ахнул, гаркнул и задрожал. Точь в точь так же ахнул, гаркнул и задрожал, по его воспоминаниям, русский генерал, которому в ресторане подали незамороженное шампанское. - "Эти черные... какая наглость!
Художник уронил картину. Генерал стал топтать ее ногами. Тибетское стихотворение было разорвано в клочки. Толпа замерла. Генерал бесновался. Он прыгал по комнате, как освирепелая обезьяна, голый, в одной треуголке, он визжал как шакал, которому переломили лапу...
