 |
|
крытии, не для того, чтобы предаваться сентиментальным воспоминаниям о каких-то там малышах-замарашках, копошащихся на пляже, где тут и там валяются крышки от бутылок и палочки от ..
- Чего вы приморцев не держали? Небось в тылу сидят, одеты и обуты... Одних штабов, как собак, расплодилось... - Верно, Кирюха...
-- Было полбеды, а теперь кругом беда. Много буржуинов, да мало наших. В поле пули тучами, по отрядам снаряды тысячами. Эй, вставайте, давайте подмогу!..
Смотрите также:
Р. Грищенков. Ганс Гейнц Эверс
Ганс Хейнц Эверс. Пражский студент
Вы читаете «Синие индейцы», страница 2 (прочитано 7%)
«Паук», закладка на странице 10 (прочитано 56%)
«Последняя воля Станиславы Д'Асп», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Сердца королей», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
На следующий вечер я снова пошел в городской парк, дождь продолжал
идти. Я нашел старого осла на том же месте. Он не был привязан, вблизи не
было ни дома, ни хижины, где могли бы жить его хозяева. Я подошел к
нему; тут только я заметил, что он стоит на трех ногах, левая задняя нога
болталась в воздухе. Он был очень стар, и у него было много ран и нарывов от
слишком узкой подпруги, от ударов хлыста и от уколов остроконечной палкой.
Задняя нога была сломана в двух местах, вокруг нее висела грязная тряпка. Я
вынул носовой платок и сделал, по мере возможности, перевязку.
На следующее утро мы поехали в город, но повернули обратно через два
дня, промокнув до костей от непрекращавшегося дождя. Мы продрогли, и у нас
зуб на зуб не попадал в этом промозглом холоде. Старый осел не выходил у
меня из головы все время; я отправился в парк прямо на своей кобыле, не дав
ей отдохнуть в конюшне. Осел все еще стоял на старом месте; он поднял
голову, когда увидел меня. Я спешился, подошел к нему и стал его гладить,
ласково приговаривая. Это мне было очень тяжело, потому что от него исходило
страшное зловоние; я прикусил себе губы, чтобы подавить тошноту. Я
наклонился и поднял его больную ногу: она была поражена гангреной, мясо
разложилось и издавало зловоние, гораздо более невыносимое, чем...
Этого я рассказывать не буду. Довольно, если я скажу, что я это
выдержал, и я знаю, чего мне это стоило. Старый осел смотрел мне в глаза, и
я понял, о чем он меня просит. Я вынул браунинг и нарвал пригоршню травы:
"Ешь", - сказал я ему. Однако бедное животное не могло уже больше есть. Оно
только смотрело на меня. Я приставил револьвер ему за ухо и спустил курок.
Выстрела не раздалось. Еще и еще раз, но выстрела не было. Револьвер давал
осечку, отсырел и заржавел в мокром кармане. Я обнял голову осла и обещал
ему снова прийти. Он посмотрел на меня большими измученными глазами, в
которых был написан страх: "Но придешь ли ты? Наверное ли придешь?"
Я вскочил в седло и хлестнул свою кобылу. В эту минуту с ветвей
ближайших деревьев снялись коршуны, сторожившие момент, когда их жертва
свалится, чтобы наброситься на нее, - они не ждут, чтобы она издохла. А
между тем они терпеливо ждут целые дни напролет и не теряют из виду больного
животного, пока оно наконец не свалится.
Животное падает, потом опять встает, дрожит перед тем ужасом, который
его ожидает, и снова падает; о, оно хорошо знает свою участь. Если бы оно
могло еще издохнуть где-нибудь в укромном месте, одно, подальше от этих
страшных птиц! Но коршуны подстерегают свою жертву и сейчас же слетаются к
ней, как только она падает и уже не имеет больше сил подняться на ноги.
Хищные птицы должны ждать еще несколько дней возле павшего животного, пока,
под напором гнилостных газов в трупе, не лопнет шкура, которую они не в
силах проклевать.
Тем временем:
... На верхушке фронтона было изображено, как
св. Агнеса возносится наконец на небо и ее, такую маленькую, почти девочку,
берет в жены ее нареченный Иисус и приникает к ней бесконечно сладостным
поцелуем.
Пронизывающий ветер метался по улице, снег хлестал в лицо, казалось,
белые сугробы совсем погребут под собою порог, и девочка, забравшись на
подножие колонны, прижалась к статуям святых дев, стоявшим в амбразуре. То
были подруги Агнесы, ее постоянные спутницы. Три из них помещались по правую
сторону: св. Доротея, которая питалась в тюрьме хлебом, ниспосланным ей
чудом, св. Варвара, жившая в башне, и св. Женевьева, чья девственность
спасла Париж, - и три по левую: св. Агата с вывернутыми и вырванными
грудями, св. Христина, бросившая в лицо истязавшему ее отцу кусок
собственного мяса, и св. Цецилия, которую полюбил ангел. А над ними еще и
еще возвышались девы. Три тесных ряда дев подымались вместе с тремя арками,
украшая изгибы сводов торжествующим цветением девственных тел: внизу их
терзали, раздирали на части, наверху их приветствовали летучие сонмы
херувимов, и они в восторженном блаженстве водворялись среди небесных сфер.
Прошло много времени, становилось все светлее, пробило восемь часов, а
никто еще не помог девочке. Если бы она не утаптывала снег, он засыпал бы ее
до самых плеч. Старинная дверь за ее спиной была вся покрыта снегом и
побелела, точно опушенная горностаем, как и скамья у подножия фасада, такого
голого и гладкого, что ни одна снежинка не задерживалась на нем. Большие
статуи дев в амбразуре были особенно пышно одеты снегом и сверкали чистотой
от белых ног до белых волос. Группы на фронтоне над ними и маленькие девы,
видневшиеся среди острых изломов под сводами, были расцвечены белыми мазками
на темном фоне, а на самом верху фронтона, в заключительной сцене небесного
брака Агнесы, казалось, архангелы прославляли деву, осыпая ее дождем белых
роз...
