 |
|
; руки, прикосновение их, первая достойная охотника кровь, которую Айк наконец был допущен пролить, - все это навсегда связало мальчика с Сэмом, и пусть ляжет в землю Сэм, как ложатся..
- Чей это дом? Несите... Тут только викарий Дьюли очнулся, ответил себе: мой дом, схватился за квадратные башмаки и стал помогать пронести раненого - мимо двери...
Он был сложной личностью: реалистом, ясно понимавшим большой перевес противника, и одновременно романтиком, готовым умереть за то, во что верил...
Смотрите также:
Р. Грищенков. Ганс Гейнц Эверс
Ганс Хейнц Эверс. Пражский студент
Вы читаете «Смерть барона фон Фриделя», страница 17 (прочитано 62%)
«Паук», закладка на странице 10 (прочитано 56%)
«Последняя воля Станиславы Д'Асп», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Сердца королей», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Синие индейцы», закладка на странице 10 (прочитано 60%)
- Будьте благоразумны! - кричит он. - Ведь в том-то вся и штука! Они
вполне друг друга достойны, эта женщина и этот бык!
Тут солнечная сторона расхохоталась:
О! О! Они друг друга достойны!
Между тем женщина продолжает колоть бычка: шесть, восемь, десять раз
она вонзает ему в тело шпагу. Один раз она попадает в кость, шпага гнется и
падает у нее из рук. Женщина взвизгивает, а животное дрожит и мычит.
Но теперь толпа поняла наконец эту забавную шутку - она смеется,
надрывается от хохота.
Одна из жирных тореадоров приносит новую шпагу, но она не хочет давать
ее эспаде, она хочет сама нанести удар. Однако та вырывает у нее шпагу;
тогда она поднимает с земли упавшую шпагу и обе бросаются на быка. Еще одна
женщина, тощая, как скелет, с круглым кинжалом, которым она должна нанести
последний удар в голову умирающим лошадям и быкам, не может больше
остававться спокойной: она вытаскивает из-за пояса безобразное оружие.
Все три набрасываются на бычка. Они уже не целятся больше, они наносят
один удар за другим. Из их накрашенных губ сочится пена, темная кровь
брызжет на золотые шнуры и серебряные блестки. Бычок все стоит неподвижно и
мычит, а из бесчисленного множества ран льется кровь. Они тянут его за
хвост, за ноги, толкают на землю, они наносят ему удары в брюхо. А тощая
женщина вонзает ему свой кинжал выше - в оба глаза.
Животное издохло, но женщины продолжают его терзать. Они опустились на
колени, лежат на мертвом животном и разрывают его на части. Консуэло
да-Ллариос-и Бобадилла раскрывает ему морду и вонзает в нее шпагу по самую
рукоятку.
Мексиканцы рычат, надрываются от хохота. Вот так штука, что за
великолепная штука! И полицмейстер готов лопунть от гордости, что пустил в
ход такую великолепную политику; он потирает свои жирные руки над брюхом и
играет громадными бриллиантами на своей рубашке. Потом он дает знак музыке:
раздаются трубные звуки, должен появиться новый теленок на арене!
Тут я увидел, как мадам Бакер встала со своего места. Она подошла
вплотную к перегородке, отделявшей ее ложу от соседней; с легким поклоном
полицмейстер подошел к ней с другой стороны перегородки. И она ударила его,
попав кулаком прямо в лицо.
Толстяк отшатнулся. Кровь закапала с его громадных усов. Все видели
этот удар. На мгновение наступило полное молчание: казалось, будто великий
капельмейстер одним движением руки остановил оркестр, который играл в
невероятно быстром темпе.
Страницы: (27) : <<
Тем временем:
... Я не знаком со всеми парижскими
девками. Нана - открытие Борднава. Хороша, должно быть, штучка!
Фошри было успокоился. Но пустота зала, окутывавший ее полумрак,
сосредоточенная тишина, как в церкви, нарушавшаяся лишь шепотом и
хлопаньем дверей, раздражали его.
- Ну, нет, - сказал он вдруг, - тут можно помереть со скуки. Я ухожу...
Может быть, мы разыщем внизу Борднава. От него все и узнаем.
Внизу, в большом, выложенном мрамором вестибюле, где расположился
контроль, мало-помалу стала появляться публика. Двери были распахнуты
настежь, открывая глазу кипучую жизнь бульваров, сверкавших огнями в эту
прекрасную апрельскую ночь. К театру стремительно подкатывали экипажи,
дверцы карет с шумом захлопывались, публика входила небольшими группами,
задерживаясь у контроля, затем, поднимаясь по двойной лестнице в глубине,
женщины шли медленно, слегка изгибая стан. При резком газовом освещении на
голых стенах вестибюля, которым убогие лепные украшения в стиле ампир
придавали подобие бутафорской колоннады храма, бросались в глаза кричащие
желтые афиши с именем Нана, намалеванным жирными черными буквами. Одни
мужчины останавливались, внимательно читая афишу, другие разговаривали,
столпившись у дверей, а у кассы толстый человек с широкой, бритой
физиономией грубо спроваживал тех, кто слишком настойчиво выражал желание
получить билет.
- Вот и Борднав, - сказал Фошри, спускаясь по лестнице.
Но директор его уже заметил.
- Хорош, нечего сказать! - закричал Борднав издали. - Так-то вы
написали для меня заметку? Заглянул я сегодня утром в "Фигаро", а там
ничего!
- Погодите! - ответил Фошри. - Прежде чем писать о вашей Нана мне нужно
с ней познакомиться... Кроме того, я вам ничего не обещал.
Затем, желая переменить разговор, он представил своего кузена, Гектора
де Ла Фалуаза, молодого человека, приехавшего в Париж заканчивать свое
образование. Директор с первого взгляда определил, что представляет собой
юноша...
