 |
|
Но не стану развлекаться их описанием. В общем-то ясно: я почувствовал страх или что-то в этом роде. Если я пойму хотя бы, чего я испугался, это уже будет шаг вперед...
Сейчас ее опекун пробирался от ворот к дому, раздвигая колючие ветви деревьев-недомерков. Дейэль поправила выбившиес..
А на груди — белый рисунок. Тамара слушала и маленькими глотками пила чай из цветастой чашки. Она раскраснелась и была очень красивой в эту минуту. — А вы откуда сами? — спросила Леньку мать...
Смотрите также:
Р. Грищенков. Ганс Гейнц Эверс
Вы читаете «Смерть барона фон Фриделя», страница 10 (прочитано 35%)
«Паук», закладка на странице 10 (прочитано 56%)
«Последняя воля Станиславы Д'Асп», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Сердца королей», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Синие индейцы», закладка на странице 10 (прочитано 60%)
При всем этом история барона Фриделя, которая могла бы представить
собой прекрасный материал для психолога, изучающего сексуальный вопрос, не
заинтересовала бы меня так сильно, если бы в заметках барона не было
указания на то, что подразделение его психики на мужски и женские чувства
далеко переходило через границы того, что мы до сих пор старались объяснить.
Почти все эти указания находятся в конце книги и по большей части написаны
рукой барона, но некоторые страницы написаны женским почерком. Необходимо,
чтобы я их передал в последовательном порядке, хотя очень часто в них
пропадает внутренняя связь и существенное попадается только изредка, словно
изюм в тесте. Достойно внимания то обстоятельство, что во всей последней
части заметок много фантастичного, и на меня это производит такое
впечатление, хотя и безотчетное, будто это происходит от странной борьбы
двух враждебных инстинктов. Быть может, это то и придает отдельным частям
заметок нечто искусственное, тогда как барон - каким, по крайней мере, я его
знал - при всей своей способности глубоко чувствовать и тонко понимать
никогда не переступал границы дилетантизма.
***
Стр. 884. Почерк барона.
Серые крабы быстро бежали по земле в этот вечерний час, когда сгущались
сумерки. Их было бесчисленное множество; казалось, словно ожила вся земная
кора: повсюду раздавалось сухое шуршание отвратительных животных. Тут были
крабы всевозможной величины: маленькие, не шире моего ногтя, а другие -
величиной с тарелку, были крабы-уроды, у которых одна клешня была совсем
крошечная, а другая несоразмеримо большая, больше всего его тела; были тут
также крабы, напоминавшие пауков, волосатые, с сильно выпуклыми глазами;
были ядовитые, продолговатые крабы, словно громадные клопы. Вся земля на
далеком протяжении была взрыта, из глубоких расселин вылезали все новые и
новые крабы. Я не мог дальше ехать верхом и должен был спешиться и повести
лошадь на поводу; она осторожно пробиралась вперед, отыскивая дорогу.
Из земли выползали все новые и новые крабы. И все ползли по одному
направлению: на запад, где садилось солнце. Ни один не уползал в сторону,
вправо или влево; все ползли, как по нитке; эти восьминогие животные твердо
держалась одного напрпавления. Я знал, почему они ползут туда: там, где-то
на западе, наверное, лежит какая-нибудь падаль, которую покинули коршуны с
настплением вечера. Или же - да, да, так это и есть - крабы направляются к
кладбищу, - к кладбищу Сан-Игнацио: сегодня утром там похоронили трех
пеонов, которые умерли от болотной лихорадки всего за какой-нибудь час до
похорон. Вчера еще я видел всех троих, они были пьяны и буянили перед
трактиром. А завтра, едва взойдет солнце, на взрытой земле будут лежать
только их кости, объеденные дочиста - их тела, которые я видел вчера живыми,
будут разделены на миллионы желудков этих отвратительных серых крабов.
Тем временем:
... -- Уж и не знаю, чего это
они вздумали торчать тут весь октябрь, -- проворчала она и
отставила чашку. -- Никто из них больше и к воде-то не
подходит, верно вам говорю. Сама не купается, и мальчонка не
купается. Никто теперь не купается. И даже на своей дурацкой
лодке они больше не плавают. Только деньги задаром по-тратили.
-- И ка вы пьете такой кипяток? Я со своей чашкой никак не
управлюсь.
Сандра злобно уставилась в стену.
-- Я бы хоть сейчас вернулась в город. Право слово.
Терпеть не могу эту дыру. -- Она неприязненно взглянула на
миссис Снелл. -- Вам-то ничего, вы круглый год тут живете. У
вас тут и знакомства, и вообще. Вам все одно, что здесь, что в
городе.
-- Хоть живьем сварюсь, а чай выпью, -- сказала миссис
Снелл, поглядев на часы над электрической плитой.
-- А что бы вы сделали на моем месте? -- в упор спросила
Сандра. -- Я говорю, вы бы что сделали? Скажите по правде.
Вот теперь миссис Снелл была в своей стихии. Она тотчас
отставила чашку.
-- Ну, -- начала она, -- первым долгом я не стала бы
расстраиваться. Уж я бы сразу стала искать другое...
-- А я и не расстраиваюсь, -- перебила Сандра.
-- Знаю, знаю, но уж я подыскала бы себе...
Распахнулась дверь, и в кухню вошла Бу-Бу Танненбаум,
хозяйка дома. Была она лет двадцати пяти, маленькая, худощавая,
как мальчишка; сухие, бесцветные, не по моде подстриженные
волосы заложены назад, за чересчур большие уши. Весь наряд --
черный свитер, брюки чуть ниже колен, носки да босоножки.
Прозвище, конечно, нелепое, и хорошенькой ее тоже не назовешь,
но такие вот живые, переменчивые рожицы не забываются, -- в
своем роде она была просто чудо! Она сразу направилась к
холодильнику, открыла его. Заглянула внутрь, расставив ноги,
упершись руками в коленки, и, довольно немузыкально насвистывая
сквозь зубы, легонько покачиваясь в такт свисту...
