 |
|
Но не стану развлекаться их описанием. В общем-то ясно: я почувствовал страх или что-то в этом роде. Если я пойму хотя бы, чего я испугался, это уже будет шаг вперед...
Она была написана на очень старом египетском, много старее луврских папирусов. Только в Британском музее я видел такие же письмена...
; &n..
Смотрите также:
Ганс Хейнц Эверс. Пражский студент
Р. Грищенков. Ганс Гейнц Эверс
Вы читаете «Студент из Праги», страница 51 (прочитано 100%)
«Паук», закладка на странице 10 (прочитано 56%)
«Последняя воля Станиславы Д'Асп», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Сердца королей», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Синие индейцы», закладка на странице 10 (прочитано 60%)
«Смерть барона фон Фриделя», закладка на странице 10 (прочитано 35%)
«Соус из томатов», закладка на странице 10 (прочитано 82%)
Он хотел отойти от зеркала и сесть. Но это ему не удалось...
Он ощутил на груди что-то теплое и мокрое. Он разорвал
жилет, падая на колени и потом на бок, - кровь лилась ручьем, расплывалась по рубашкедо пояса. В глазах заплясали искры.
Он ползком он добрался до кресла, но уже не смог привстать и безвольно опрокинулся на спину. Теперь он понял: пуля, предназначавшаяся Другому, одновременно поразила и его... Потому что Другой - это... потому что это...
Последнее слово не успело всплыть в угасающем сознании...
Больше Балдуин ничего не видел. Рука его, вцепившаяся в ножку кресла, разжалась, глаза застыли... Его молодая жизнь утекала вместе со слабеющей струйкой крови.
***
Потом дверь тихо отворилась. Таинственно, бесшумно вошел некто в сером плаще и высокой островерхой шляпе. Это был Скапинелли. Он встал над мертвым Балдуином, медленно извлек из рулона пергамент с текстомдоговора. Медленно разорвал его на множество мелких клочков и подбросил их в воздух, так что они, опускаясь, осыпали труп как мелкие цветы. Затем Скапинелли церемонно поклонился мертвому и выскользнул в дверь. Но в доме его никто не видел.
ЭПИЛОГ
Была осень, непривычно ранняя дождливая осень, когда хоронили Балдуина. Она принесла смерть поздним цветам. Облетающие деревья зябко дрожали, солнце болезненно пробивалось сквозь густые пласты низких облаков. Увядшие листья тихо шуршалипод подошвами маленькой траурной процессии, которая взбиралась на холм к маленькому кладбищу. Листва на склонах отсвечивала красным, словно обильно окропленная кровью. В низине клубился полупрозрачный туман, тускло белея, как саван; трепетали в вечерних сумерках огромные ветви. Когда ветер налетал порывом, в ветвях слышались предсмертные стоны. И беспрерывно сеялся сквозь них мелкий холодный дождь.
Как тихий плач ребенка...
У открытой могилы стояли студенты, скрестив сабли. Медленно скользил в яму покрытый цветами гроб. Сверху на него упала студенческая шапочка и лента. Голос старшего бурша корпорации произнес:
- Покойся с миром, Балдуин! Пусть будет пухом земля тебе - лучшему фехтовальщику Праги!
***
Иногда к могиле приходили Заврел, фон Даль и другие старые друзья. Забредал и старый Факс с верным черным пуделем.
И Лидушка изредка тайком посещала могилу бывшего возлюбленного, осыпала ее цветами - красными, голубыми, желтыми, белыми, - какие только растут на полях и в лесах.
Правда, когда вблизи никого не бывало, в самое безлюдное время приходил сюда еще кто-то, таинственный и неуловимый. Следы его замечали не раз; но только однажды старый Факс почувствовал его незримое присутствие: черный пудель стал гневно рычать и лаять. Потом он пустился вниз по склону с громким воем, большими скачками...
Да, что-то загадочное скрывала эта могила. Что-то ползало по кладбищу, трогало кресты и ветхие обелиски, таинственно реяло среди плакучих ив...
***
С тех пор прошло больше сотни лет. С Лаврентиевой горы я смотрю на город по обоим берегам Влтавы, вижу слева громаду Градчан и строения Хотека, и замок "Бельведер", и фруктовый сад с увеселительным дворцом императоров. Смотрю на мосты - по ним и по улицам подо мной катятся блестящие автомобили, на площади Вацлава сияют мощные электродуговые фонари.
И я думаю, что во всей нашей жизни - пусть большей частью незримо для нас - высится стена судьбы, непроницаемая для человеческого познания.
И я вспоминаю Балдуина, отважного студента, на чьем могильном камне мне еще удалось разобрать выветрившиеся строки:
"Он играл со злом и проиграл свою игру.
Молись о спасении его души, прохожий".
Страницы: (51) : <<
Тем временем:
... Самый дикой зверь норовит от человека уйти. Зверь напротив человека идет, уж когда ему деваться некуда. Страшней зверя, как человек, в тайге нет.
Тут Кондрат Фролович от зверей перешел к человечеству, и выяснилось, что о человечестве он самого тяжелого мнения.
- Люди не только зверю, они друг другу страшны, человек сам себе страшен, - говорил старик. - Годов тому двадцать водил я экспедицию - один образованный полковник места наши на карту снимал. Раз он мне говорит: "До чего ты, Кондрат Фролович, простой, как ребенок, у тебя и глаз детский". А я ему говорю: "Что ж глаз, когда в сердце у меня коршун". - "Нет, говорит, человек ты очень благородный, а все оттого, что ты на природе живешь". А я ему говорю: "От природы в нас не может быть благородства. Когда б мы, мужики, над ней господа были, может, и было б в нас от нее благородство, а мы по ней ходим. По будням ворочаем пни до кровавого пота, а в праздники с устатку водку пьем, а к вечеру друг друга режем, - тоска да ненависть в нас от нее, а благородства нет". - "А посмотри, говорит, на гольдов: совсем дикой народ, а живут на природе, как дети, разве нет в них благородства?" - "Благородство в них есть, - это я ему говорю, - да это, говорю, потому, что у них промеж себя братский закон, а природа для них - мачеха, и они ее боятся". Так и не переговорил он меня. Да и правда: плохо, очень плоховато мы живем. И сколько ни бьемся за правильность, а оно все на старое. Землетрясение, что ли, какое на людей напустить? Пущай бы уж всю землю перетрясло. Поди, те, кто живы б остались, по-новому жить начали. От страху, - пояснил старик и, посмотрев на парней серыми своими глазами, улыбнулся.
Так дошли они до ключа и сели под кедром перекусить перед тем, как расстаться. Поели, и вдруг Кондрат Фролович говорит:
- А не завидую я вам, ребята. Страшная ваша путь-дорога. Ведь это какая тайга? Это тайга мертвая. Тут ни птица, ни зверь не водится, и ветр сюда не достигает. Тишь-то какая!
Он снял шапку и прислушался, и глаза у него стали какие-то лешачьи...
