 |
|
А все это, конечно, привлекало народ. Любопытно было. Оттого и шли сюда. А шли важные люди. Были тут и фоны, и бароны, и прочая публика...
Тем не менее, если бы лорд Солтаун не обедал как то у Фишеров и не сказал там одной фразы, простая застольная острота не породила бы детективного рассказа...
У меня на вечер тоже была назначена встреча, на которой я также всерьез намеревался облегчить бумажники кое-каких моих друзей с помощью удачно прикупленного туза или валета...
Смотрите также:
Р. Грищенков. Ганс Гейнц Эверс
Вы читаете «Шкатулка для игральных марок», страница 2 (прочитано 6%)
«Паук», закладка на странице 10 (прочитано 56%)
«Последняя воля Станиславы Д'Асп», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Сердца королей», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Синие индейцы», закладка на странице 10 (прочитано 60%)
«Смерть барона фон Фриделя», закладка на странице 10 (прочитано 35%)
«Соус из томатов», закладка на странице 10 (прочитано 82%)
«Студент из Праги», закладка на странице 10 (прочитано 18%)
Эдгар Видерхольд вышел на веранду.
- Они проехала? - спросил он.
- Кто?
- Легионеры!
Он подошел к перилам и посмотрел вниз на реку.
- Слава Богу, их не видно больше. К черту их, я не могу их видеть!
- В самом деле? - спросил я.
Я, конечно, прекрасно знал, как и все в этой стране, отрицательное
отношение старика к легиону, но хотел вызвать его на разговор, а потому и
представился удивленным:
- В самом деле? А между тем весь легион обожает вас. До тех пор, пока
восемь лет тому назад двери дома не закрылись, и господин Эдгар Видерхольд
не перенес свое убежище в Эдгархафен.
Так называлось маленькое местечко, где была расположена ферма
Видерхольда; оно находилось на берегу реки, на расстоянии двух часов вниз по
течению. Да, с тех пор его дом был заперт для легиона, но не его сердце.
Каждая легионерская джонка, которая проезжала мимо, причаливала к
Эдгархафену, и управляющий передавал офицерам и солдатам две корзины вина. К
этому дару всегда прилагалась визитная карточка старика: "Господин Эдгар
Видерхольд очень сожалеет, то не может на этот раз у себя принять господ
офицеров. Он просит соблаговолить принять прилагаемый дар, и сам пьет за
здоровье легиона".
Когда я попал к нему, то оказалось, что я был первый немец, с которым
он заговорил после большого промежутка лет. О, видеть-то он видел многих
немцев на реке. Я уверен, что старик прячется где-нибудь за занавесями и
подсматривает оттуда каждый раз, когда мимо его дома проплывает джонка с
легионерами. Но со мной он говорил опять по-немецки. Я думаю, что только
поэтому он и старается удержать меня как можно дольше и придумывает всегда
что-нибудь новое, чтобы отсрочить день моего отъезда.
Никто не знает, сколько ему, собственно, лет. Если тропики не убивают
человека в юном возрасте, то он живет бесконечно долго. Он становится
выносливым и крепким, его кожа превращается в желтый панцирь, который как бы
защищает его от всяких болезней. Так было и с Эдгаром Видерхольдом. Быть
может, ему было восемьдесят лет или даже девяносто, но он каждый день с
шести часов утра сидел в седле. Волосы на голове его были совершенно седые,
но длинная, острая бородка сохранила желтовато-серый цвет. Его лицо было
длинное и узкое, руки также были длинные и узкие, и на всех пальцах были
большие желтые ногти. Эти ногти были длинные, жесткие, как сталь, и острые и
крючковатые, как когти у хищных животных.
Я протянул ему папиросы. Я уже давно перестал их курить, они
испортились от морского воздуха.
Тем временем:
... Я преувеличиваю? Возможно, но
меня легко проверить - ведь с того года, о котором я пишу, Кобб почти не
изменился, а вот город Лайм изменился, и если сегодня смотреть на него с
мола, проверка ничего вам не даст.
Но если бы вы повернулись к северу и посмотрели на берег в 1867 году,
как это сделал молодой человек, который в тот день прогуливался здесь со
своею дамой, вашему взору открылась бы на редкость гармоничная картина. Там,
где Кобб возвращается обратно к берегу, притулилось десятка два живописных
домиков и маленькая верфь, в которой стоял на стапелях похожий на ковчег
остов люггера. В полумиле к востоку, на фоне поросших травою склонов,
виднелись тростниковые и шиферные крыши самого Лайма, города, который
пережил свой расцвет в средние века и с тех пор постоянно клонился к упадку.
В сторону запада, над усыпанным галькой берегом, откуда Монмут пустился в
свою идиотскую авантюру, круто вздымались мрачные серые скалы, известные в
округе под названием Вэрские утесы. Выше и дальше, скрытые густым лесом,
уступами громоздились все новые и новые скалы. Именно отсюда Кобб всего
более производит впечатление последней преграды на пути эрозии, разъедающей
западный берег. И это тоже можно проверить. Если не считать нескольких
жалких прибрежных лачуг, ныне, как и тогда, в той стороне не видно ни
единого строения.
Местный соглядатай (а таковой на самом деле существовал) мог поэтому
заключить, что упомянутые двое - люди не здешние, ценители красоты, и что
какой-то там пронизывающий ветер не помешает им полюбоваться Коббом. Правда,
наведя свою подзорную трубу поточнее, он мог бы заподозрить, что прогулка
вдвоем интересует их гораздо больше, чем архитектура приморских укреплений,
и уж наверняка обратил бы внимание на их изысканную наружность...
